Я приехал к Белому храму в отпуск — просто пофотографировать. Домой я вернулся через две недели, чтобы собрать чемоданы уже навсегда.

Я художник, британец, мне 45 лет, и я вёл скромную, но стабильную карьеру иллюстратора детских книг в Бристоле, когда решил взять трёхнедельный отпуск и объехать Юго-Восточную Азию — первый настоящий отпуск за много лет.

В Чианграй я приехал только ради Белого храма, Ват Ронг Кхун, — видел в интернете фотографии, которые казались почти невозможными: безупречно белый буддийский храм, покрытый крошечными зеркалами, со скульптурами рук, тянущихся из адской земли, и мостом к входу, окружённым статуями, непохожими ни на что, что я видел раньше в более традиционных тайских храмах.

Я провёл там целый день, делая наброски в маленьком блокноте, который всегда носил с собой, без какой-либо конкретной цели — просто на случай, если пригодится для будущего проекта.

Буа работала гидом и помощницей в галерее современного искусства при храме, где сам художник, спроектировавший весь комплекс, Чалермчай Коситпипат, до сих пор выставляет новые работы. Она увидела, как я рисую в углу — дольше, чем обычно рисует случайный турист, — и подошла спросить на аккуратном английском, который выучила, изучая искусство в Чиангмае, художник ли я или просто очень терпеливый турист.

Я показал ей блокнот. Она разглядывала наброски дольше, чем я ожидал, указывая, какие пропорции я уловил верно, а какие нет, — с той же прямой откровенностью, с какой, как я узнал позже, она поправляла собственных учеников.

Следующие три дня я возвращался в храм — каждый раз под предлогом «доделать» набросок, который на самом деле закончил ещё в первый день. У Буа были перерывы между группами туристов, и эти перерывы растягивались с десяти минут до получаса, а потом она уже сама ждала меня у входа ещё до того, как я приходил.

В последний день моего первоначального отпуска, сидя на скамейке у галереи и наблюдая, как солнце садится за зеркалами храма, я сказал ей, что не представляю, как теперь вернусь в Бристоль иллюстрировать детские книжки про кроликов. Я сказал это не как признание, скорее как мысль вслух. Она спросила напрямую, значит ли это, что я вернусь.

Я вернулся шесть недель спустя, оформив отпуск за свой счёт на работе, с чемоданом заметно больше того, что брал на отдых. Никакого конкретного плана у меня не было — только рисовать и понять, было ли то, что происходило с Буа, настоящим или просто послевкусием удачного отпуска.

Это было настоящим. Первый год мы провели, по сути, деля время между её квартирой в городе и целыми днями в храме и его окрестностях: я писал пейзажи, каких никогда раньше не видел, она переводила мне разговоры с местными художниками, которые поначалу смотрели на меня с понятной осторожностью — фаранг, называющий себя художником, — пока несколько месяцев спустя не увидели мои работы на стенах небольшой галереи в центре города.

Её семья — фермеры из соседнего района, известного скорее чаем, чем кофе, — не сразу поняла, чем именно я занимаюсь: «иллюстратор детских книг, ставший художником тайских пейзажей» — не та профессия, которую легко объяснить на неродном языке за семейным обедом. Зато они быстро поняли, что Буа счастливее, чем была за многие годы, — и её мать сказала мне это прямо, без Буа рядом, которая могла бы перевести или смягчить фразу.

Пять лет спустя я всё ещё пишу картины в Чианграе — теперь мои работы выставлены в двух городских галереях, и у меня появилась небольшая репутация среди коллекционеров, которые ищут что-то помимо привычного туристического искусства. Буа по-прежнему работает в галерее при храме, а по выходным теперь ещё и в моей собственной студии, обсуждая мои наброски с той же прямотой, что и в первый день. С книжками про кроликов, брошенными на полпути в Бристоле, я так до конца и не примирился. И, похоже, уже не примирюсь.