Я приехал в Корат на восемнадцать месяцев ради железнодорожного проекта. Прошло уже шесть лет, проект всё ещё не завершён, — но я и не хочу, чтобы он завершался.

Я инженер-строитель, голландец, мне 44 года, и я приехал в Накхонратчасиму — Корат, как все здесь её называют, — по контракту на восемнадцать месяцев в проекте высокоскоростной железной дороги, соединяющей регион с Бангкоком. Было это шесть лет назад.

Корат — не город для проезжающих мимо иностранцев. Здесь нет туристической зоны, нет пляжа, ничего, что привлекло бы кого-то без конкретной причины здесь находиться. Большинство людей, которых я встретил в те первые месяцы, работали, как и я, на каком-нибудь инфраструктурном проекте или в тайской армии, у которой здесь одна из крупнейших баз в стране.

Минт было 31, когда я с ней познакомился, — по образованию инженер, хотя работала переводчицей и связующим звеном между международной командой и местными властями, — должность, требовавшая понимания и технических чертежей, и муниципальной политики, вещей, редко идущих рука об руку.

Первые месяцы мы работали вместе почти каждый день: рассматривали разрешения, координировались с местными подрядчиками, разбирались с тысячей мелких конфликтов, неизбежно возникающих, когда проект такого масштаба проходит через сельскохозяйственные земли, принадлежащие семьям в нескольких поколениях. У неё было терпение со старшими фермерами, с моим неуклюжим тайским и с моей склонностью раздражаться на бюрократию, — терпение, которого мне так и не удалось до конца перенять.

Первый год был исключительно рабочим — по-настоящему.

Ближе к концу того первого года случился момент, когда группа фермеров с одного из участков трассы буквально встала на пути с тракторами, разгневанная несправедливой, по их мнению, компенсацией и месяцами невыполненных обещаний провинциальной администрации. Минт три полных дня выступала посредником между компанией, фермерами и местными чиновниками, на встречах, затягивавшихся далеко за полночь, переводя не только слова, но и разницу между тем, что говорила каждая сторона, и тем, что на самом деле нужно было услышать другой. Я сопровождал её на нескольких таких встречах, официально чтобы объяснять технические детали трассы, а на самом деле в основном чтобы наблюдать за её работой. Она ни разу не повысила голос — даже когда один из старших фермеров крикнул ей, что она продалась иностранцам. К концу третьего дня было достигнуто соглашение, которое никого до конца не устраивало, — что, пожалуй, лучшее определение хорошей сделки, какое я знаю. В тот вечер, оба вымотанные, мы впервые поужинали вдвоём без всякого реального рабочего предлога. На второй год мы начали встречаться на ужин после совещаний — сначала с остальной командой, потом всё чаще вдвоём, под предлогом обсудить детали проекта, которые на самом деле уже закрыли несколькими часами ранее.

В конце того второго года я спросил, не хочет ли она, чтобы между нами было нечто большее, чем коллеги по проекту. Она рассмеялась и сказала, что ждала этого вопроса ещё с первого квартала и уже начала думать, что голландцам особенно тяжело даётся признавать очевидное.

Когда мой изначальный полуторагодовой контракт закончился, мы уже год были вместе, и я продлил его без колебаний, хотя сам проект продолжал отставать от графика этап за этапом — вполне обычное дело для строек такого масштаба. В моей компании шутили, что я единственный инженер фирмы, который искренне молится, чтобы проект не завершился раньше срока.

С её семьёй — рисоводами из деревни на окраине города — я познакомился на третий год в Корате. Её отец задал мне тот же вопрос, что задаёт любому иностранному инженеру, связанному с железной дорогой: пройдёт ли линия рядом с его землёй и какую компенсацию он получит. Я объяснил, с некоторым смущением переводившей это Минт, что это не совсем моя область, но что я разузнаю. Я разузнал. Его участка это не касалось — к его и моему облегчению.

Проект всё ещё продолжается, спустя шесть лет, медленнее, чем кто-либо предсказывал по первоначальным планам. Мы поженились два года назад, на скромной церемонии в её деревне, где часть моей рабочей команды была в числе гостей — некоторые из них здесь почти так же долго, как и я.

Когда в Голландии меня спрашивают, когда я вернусь, я отвечаю честно: когда закончится проект. Что, посмеиваясь, уже превратилось у нас с Минт почти в личную шутку — потому что мы оба знаем, что ни один из нас не особо торопит этот момент.